?

Log in

No account? Create an account
 
 
Женя
13 January 2018 @ 03:16 pm, reposted by mishafurman


24 мая 1948 года в Москве на вечере памяти Соломона Михоэлса Илья Эренбург в своем выступлении сказал: «Сейчас, когда мы вспоминаем большого советского трагика Соломона Михоэлса, где-то далеко рвутся бомбы и снаряды: это евреи молодого государства защищают свои города и села от английских наёмников. Справедливость еще раз столкнулась с жадностью. Кровь людей льется из-за нефти. Я никогда не разделял идеи сионизма, но сейчас речь идет не о идеях, а о живых людях. Я убеждён, что в старом квартале Иерусалима, в катакомбах, где сейчас идут бои, образ большого советского гражданина, большого художника, большого человека вдохновляет людей на подвиги...»

https://jenya444.livejournal.com/197438.html

https://jenya444.livejournal.com/518852.html

https://jenya444.livejournal.com/433480.html

http://jenya444.livejournal.com/242680.html
 
 
Женя
13 January 2018 @ 03:21 pm, reposted by mishafurman
http://chesspro.ru/interview/lev_alburt_interview

<...> Ответьте, зачем Ботвинник общался со мной в 83-м году, в разгар «холодной войны», когда у власти в СССР был Андропов? Были самые что ни на есть жесткие времена. И явно Ботвинника при выезде инструктировали, чтобы он с эмигрантами типа Файнберга не общался. А уж с перебежчиками и говорить не нужно! Я думал, что он захочет со мной встретиться, но без огласки. И как все получилось? Я знал, что он приехал на какой-то компьютерный форум, где его принимали на самом высоком уровне, о чем много писали не только шахматные СМИ. И вот Миша Файнберг говорит: «Мне позвонил Патриарх. Лева, он хотел с тобой повидаться, просил, чтобы ты ему позвонил» – «Конечно», – отвечаю я. Звоню ему. Михаил Моисеевич: «Ты занят?» – «Нет, свободен в любое время». А был уже вечер. – «Приезжай тогда завтра утром в гостиницу, покушаем вместе breakfast». Прихожу в полдевятого, как договорились. Идем, завтракаем, обменялись новостями о том о сем. Больше он расспрашивал меня, хотя и я его тоже. Не было никаких упреков и вопросов. Он прекрасно понимал, почему я остался. Я рассказал, чем занимаюсь, о политике, какие книги хотел бы дать ему прочесть. В 10 часов приходит организатор, Ботвинник спрашивает: «Ты не против быть моим переводчиком?» – «Миша, вы же хорошо говорите по-английски» – «Ну все-таки ты уже больше пообтесался, знаешь специфические выражения. Ты не против?» – «Не против, но понимаете, организатор, просто по наивности, может рассказать о нашей встрече и поместит в своем журнале фотографию. С Альбуртом. А «советским» запрещено со мной общаться, ведь я враг». Заметьте, Ботвинник, о котором сейчас пишут, что он был такой-сякой, архисталинист, общался со мной как со своим лучшим другом и даже просил быть переводчиком, в котором в общем-то не нуждался. «Лева, не беспокойся». И я остался. Все присутствующие были приятно удивлены – дружба сильней идеологии! Когда потом в клубе фотограф «Chess Life» приготовился снимать, я отошел в сторону. Михаил Моисеевич: «Лева, а вы?» – «Миша, ну вы же знаете, что фотография для «Chess Life», нас специально фотографируют. Его получают в Центральном шахматном клубе. Вы сейчас и так почти «персона нон грата», потому что помогаете Каспарову против Карпова. И кто-то передаст журнал «кому положено» – «Лева, ну, что они могут мне сделать? В крайнем случае, не пустят в Америку в следующий раз… Становись!» Таким образом, нас вместе сфотографировали.<...>

<...> Мы с ним начали общаться и после этого он стал приезжать в Одессу на всякие сборы с тем же Юрой, с тем же Фурманом. Я к нему часто приходил. Толя был, бесспорно, очень практичным человеком, и сейчас это есть. Он брал от тебя то, что ему было нужно. Вот, скажем, смотрел вместе со мной Алехина, ему это было интересно. И он всегда находил в нем «дыры», Алехина моего он всегда пробивал. В партиях и в анализе. В волжском гамбите было уже что-то не совсем так… Если что-то его мало интересовало, он мог оставить Фурмана или Разуваева. И возвращался только, если его звали. Сёма, сделав пару неудачных ходов, сразу начинал кричать: «Толя, помогай!» Фурман называл его по имени и на «ты». Толя подходил. Обращался он на «вы» и «Семен Абрамович». Но при этом частенько матом: «Семен Абрамович, ну каким же надо быть м…ком, чтобы коня поставить на с4! Что он там делает?!» И так далее. Делал пару своих ходов, и обычно получалось очень здорово.

К чему я это рассказываю? Толя, насколько я его знаю и понимаю, был всегда очень хорош в ЛЮБЫХ играх. Помню, например, как Фурман показывал ему абсолютно новую для него игру, и через пару конов он начинал играть на его же уровне, а потом начинал обыгрывать. ИГРОК! Понимал все карточные игры и, конечно, шахматы. И жизнь, я думаю, для него была заданная реальность. Карты сданы такие, надо ими играть. По правилам. Поэтому его зачастую удивлял Корчной. Перед их первым матчем у них у обоих брали интервью. Им задают одни и те же вопросы. Например, «Ваш любимый фильм?» Толя, естественно, отвечает «Освобождение». Виктор Львович: «Ночи Кабирии». Тоже вполне нормальный фильм, шел в СССР, но это совсем другое. Дальше: «Ваша любимая книга?» «Как закалялась сталь», – отвечает Толя. «Над пропастью во ржи», – говорит Корчной. Опять же хорошая, прогрессивная книга, и опять же не совсем «то». Потом: «Ваше любимое блюдо?» Ну, Виктор Львович отвечает, предположим, «Равиоли». Толя: «Сибирские пельмени». Я очень, кстати, любил пельмени, а вот Толя, кажется, не слишком их жаловал. И когда мы после вместе кушали, я над этим подшучивал: «Толя, а ты в самом деле обожаешь пельмени?» Но опять же это была игра. Я помню, в большой компании его спросили: «Толя, а тебе что, действительно нравится Освобождение?» Там же был целый цикл. «Ты в самом деле смотрел все серии?» Толя даже удивился: «Буду я смотреть такую чушь?!» Он не боялся, что кто-то на него донесет, потому что понимал: наверху от него не ждут, чтобы он полюбил «Освобождение», а знают, что в нужный момент он скажет «правильно». <...>