?

Log in

No account? Create an account
 
 
Misha Furman
Originally posted by allin777 at СССР спасавшимся от Гитлера: "Здесь вам рады!"
Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) "О перебежчиках".

31 января 1938 г.

п. 50 — О перебежчиках.

Установлено, что иностранные разведки свою массовую шпионскую и диверсионную сеть агентуры забрасывают в СССР по преимуществу под видом перебежчиков, из числа якобы ищущих в СССР политического убежища, лучших материальных условий вследствие безработицы, дезертиров из частей армии и пограничной охраны, реэмигрантов и эмигрантов.

ЦК ВКП(б) постановляет:

1) Предложить НКВД СССР всех задерживаемых на границе перебежчиков, вне зависимости от мотивов перехода их на территорию СССР, немедля арестовывать и подвергать тщательному допросу.

2) Всех перебежчиков, в отношении которых будет прямо или косвенно установлено, что они перешли на территорию СССР со шпионскими, диверсионными и иными антисоветскими намерениями, — предавать суду Военного трибунала, с обязательным применением расстрела.

3) Дела о всех перебежчиках, в отношении которых будет установлено, что они перешли на территорию СССР не злонамеренно, передавать на рассмотрение Особого Совещания НКВД СССР, с применением меры наказания 10 лет тюремного заключения.

4) Предложить НКИД, совместно с Наркомвнуделом, в декадный срок представить на утверждение в ЦК ВКП(б) предложения о пересмотре существующих с Ираном, Турцией и Афганистаном конвенций по упрощенному переходу границы, с тем чтобы в этих районах был установлен режим перехода границы аналогичный с западными границами.

Архив: АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 6. Л. 53. Копия. Машинопись

 
 
Misha Furman
Originally posted by allin777 at Показания сотрудника Харьковского НКВД Сыромятникова о расстрелах поляков в 1940 г.
Показания даны в 1990 году следственному управлению УКГБ УССР.



"...Примерно в мае 1940 года во внутреннюю тюрьму НКВД начали прибывать большие группы польских военнослужащих. Как правило это были офицеры польской армии и жандармы. Как нам тогда объяснили, эти поляки попали в плен Красной Армии при освобождении в 1939 году западных областей Украины и Белоруссии. Откуда они прибывали в Харьков, мне об этом не известно. В Харьков их доставляли по железной дороге в специальных вагонах. С УНКВД выезжали машины, на которых поляков доставляли в здание УНКВД. Я в то время был старшим по корпусу внутренней тюрьмы и мне пришлось принимать поляков и водворять их в камеры. Как правило в тюрьме они находились недолгое время: день-два, а иногда и несколько часов, после чего их отправляли в подвал НКВД и расстреливали. Расстреливали их по приговорам или другим судебным решениям, мне об этом не известно. Мне приходилось несколько раз сопровождать их в подвал и я видел, что в подвальные помещения их заводили группами. В подвале находился прокурор, кто именно я уже не помню и комендант Куприй, других данных о нем также не помню, <в то время он был комендантом УНКВД>, и несколько человек из комендатуры. Кто именно расстреливал поляков, мне об этом не известно. После расстрелов трупы поляков грузились в грузовой автомобиль и отправлялись в лесопарк, в указанное мною место захоронений. Расстрелы поляков производились по мере их поступления в УНКВД..."Read more...Collapse )


 
 
Misha Furman
Originally posted by jenya444 at Мне голос был: три письма и одно стихотворение
Июнь - начало июля 1917, Ахматова Гумилёву

На конверте:
Действующая Армия в Салониках.
Русский экспедиционный корпус
Корнету 5-аго Александрийского полка
Николаю Степановичу Гумилеву

Дорогой Коля,
вот уже неделя, как я в Слепневе. Здесь довольно мрачно в смысле настроений революционной демократии (*), но тепло светло и тихо. Я отлично отдыхаю и, наконец, чувствую себя здоровой. Книга моя выходит на следующей неделе. Буду искать случая отправить ее тебе. Спасибо за письмо из Лондона. Чувствую, что ты бодрый и веселый. Из стихотворений мне больше всех нравится «сон о Стогкольме» в мамином письме. Я очень рада, что ты повидал англичан. Они для нас всегда казались чем-то таинственным. Во время твоего отсутствия в Петербурге не случилось ничего примечательного. Все ушли в политику, но все это очень безрадостно. Пожалуйста береги свое здоровье и по возможности не оставляй нас без вестей.
Лева стал большим и умным. Часто спрашивает о тебе.
Целую крепко
всегда твоя Аня.


15 августа 1917, Ахматова Гумилёву

На конверте:
Lieutenant Goumilef
4, rue Lincoln Paris

Мой дорогой Коля, наконец мама получила твое письмо из Парижа. Я рада за тебя, что вместо мрачного Салоникского сидения ты остаешься во Франции. Думаю, могу не описывать, как мне мучительно хочется приехать к тебе. Прошу тебя – устрой это, докажи, что ты мне друг. Я здорова, очень скучаю в деревне и с ужасом думаю о зиме в Бежецке. Книга моя наконец вышла, но я ее еще не получила. Письмо от тебя тоже не получила, как это досадно! Два твои стихотворения (сон о Стокгольме и о земле-звезде) я отослала Лозинскому, они будут в Аполлоне. Мих<аилу> Леон<идовичу> они очень понравились, и я нахожу их отличными. О наших друзьях ничего не знаю, почта работает плохо. Я писала последнее время довольно много, но ничем из написанного не довольна. Пожалуйста, пиши мне теперь в Аполлон, потому что я думаю побывать в Городе, а если меня не будет, Лозинский всегда перешлет. Как странно мне вспоминать, что зимой 1907 г. ты в каждом письме звал меня в Париж, а теперь я совсем не знаю, хочешь ли ты меня видеть. Но всегда помни, что я тебя крепко помню, очень люблю, и что без тебя мне всегда как-то невесело. Я с тоской смотрю на то, что сейчас творится в России, тяжко карает Господь нашу страну.
Не забывай меня дорогой мой. Пиши.
Всегда твоя Аня.
Наш сынок совсем милый и очень послушный. На тебя похож невероятно.


Комментарий Р. Тименчика:

Ответ на это письмо до нас не дошел, но заметим, что 24 октября 1917 г. А.А. Смирнов писал В.М. Жирмунскому: «Мы с Котей были недавно у Ахматовой, кот<орая> еще здесь. Она слегка хворает. Подарила нам по книжке "Белой Стаи". Говорили о ее стихах и вспоминали тебя. Гумилев в Париже и зовет ее туда, но она не хочет и скоро едет на зиму в деревню». Как известно, выезд в деревню не состоялся так же, как выезд в Париж, а в жизнь Ахматовой на несколько лет властно вошел Владимир Шилейко.

По всей видимости, ответ Гумилёва есть, просто раньше думали, что он датирован октябрём. А тут показано, что это конец августа.


Конец августа - начало сентября, Гумилёв Ахматовой

Дорогая Анечка, ты, конечно, сердишься, что я так долго не писал тебе, но я нарочно ждал, чтобы решилась моя судьба. Сейчас она решена. Я остаюсь в Париже в распоряжении здешнего наместника от Временного Правительства, т.е. вроде Анрепа, только на более интересной и живой работе. Меня наверно будут употреблять для разбора разных солдатских дел и недоразумений. Через месяц наверно выяснится, насколько мое положение здесь прочно. Тогда можно будет подумать и о твоем приезде сюда, конечно, если ты сама его захочешь. А пока я еще не знаю, как велико будет здесь мое жалованье. Но положение во всяком случае исключительное и открывающее при удаче большие горизонты.

Я по-прежнему постоянно с Гончаровой и Ларионовым, люблю их очень. Теперь дело: они хотят ехать в Россию, уже послали свои опросные листы, но все это очень медленно. Если у тебя есть кто-нибудь под рукой из мин<истерства> иностр<анных> дел, устрой, чтобы он нашел их бумаги и телеграфировал сюда в Консульство, чтобы им выдали поскорее [новые] паспорта [вместо просроченных на право проезда в Россию]. Их дело совершенно в порядке, надо только его ускорить.

Я здоров и доволен своей судьбой. Дня через два завожу постоянную комнату и тогда напишу адрес. Писать много не приходилось, все бегал по разным делам.

Здесь сейчас Аничков, Минский, Мещерский (помнишь, бывал у Судейкиных). Приезжал из Рима Трубников.

Целуй, пожалуйста, маму, Леву и всех. Целую тебя.

Всегда твой

Коля.

Когда Ларионов поедет в Россию, пришлю с ним тебе всякой всячины из Galerie Lafayette.


Письмо Ахматова получила по всей видимости до 24-го октября (визит к ней Смирнова, см. выше). И дальше в какой-то момент она принимает решение не уезжать:

* * *

Когда в тоске самоубийства
Народ гостей немецких ждал,
И дух суровый византийства
От русской церкви отлетал,

Когда приневская столица,
Забыв величие свое,
Как опьяневшая блудница,
Не знала, кто берет ее,—

Мне голос был. Он звал утешно,
Он говорил: «Иди сюда,
Оставь свой край глухой и грешный,
Оставь Россию навсегда.

Я кровь от рук твоих отмою,
Из сердца выну черный стыд,
Я новым именем покрою
Боль поражений и обид».

Но равнодушно и спокойно
Руками я замкнула слух,
Чтоб этой речью недостойной
Не осквернился скорбный дух.

Осень 1917 (?)
Петербург

Read more...Collapse )