?

Log in

No account? Create an account
 
 
09 July 2012 @ 12:24 pm
Свободу Пусси райот! Мое интервью о жестокости власти  
Originally posted by yarkevich at Свободу Пусси райот! Мое интервью о жестокости власти
Пусси райот оставили под стражей. Чего и следовало ожидать. Как и во многих других делах, в деле Пусси райот поражает абсолютно необъяснимая жестокость власти. Откуда она? Вот об этом я и говорил в интервью "Взгляду"


Взгляд, 22 марта, 2010

«ОТ СТРАХА ВЛАСТИ НАС ОСВОБОДЯТ ПСИХОЛОГИ!»

Насилие у русских в словах, в делах и в крови, считает писатель Игорь Яркевич.

В романе «В пожизненном заключении» повествование идет от лица серийного маньяка. Яркевичу не раз говорили: таких отстреливать надо, а не книги о них писать. Но Игорь уверен, что право на убийство возможно только там, где у государства чистые руки. Писатель рассказал газете ВЗГЛЯД о списке чтения майора Евсюкова, причинах соци-альной агрессии и сексе со звездами как слабом, но лекар-стве от нее.


— Майор Евсюков осужден на пожизненное заключение за стрельбу в супермаркете. Хоть и не маньяк, как персонаж вашего романа, но человек явно не в себе. Это понятный вам тип личности?
— И понятная ситуация. Давайте начнем с того, что на-силие для России – это образ жизни. Государство под на-званием Россия изначально создавалось как садомазохи-стский проект. Страна, где одна часть населения может су-ществовать только в том случае, если сделает больно дру-гой. Это началось еще с «Русской правды»: если у тебя от-режут одно ухо, имеешь право отрезать ухо у того, кто тебе отрезал, и все в таком духе. Притом насилие это всегда вы-страивалось как мужское. Да и русская литература нас все-гда убеждала, что мужское насилие справедливо и оправ-данно. Анна Каренина ложится под паровоз. Рогожин уби-вает Настасью Филипповну. Раскольников убивает старуху. Катерина из «Грозы» утопилась, хотя по логике вроде бы должен был утопиться ее муж. И так далее. Типичнейший мужской геноцид. Мужская агрессия, возведенная в абсо-лют, в статус «высшей правды». Беда России в том, что все эти истории должным образом не рефлексировались. Если б это отрефлектировали в девятнадцатом веке, на-верно, нам сейчас было бы проще разобраться с майорами евсюковыми. А так у большинства людей, прочитавших «Идиота», складывается стойкое впечатление: «Убили На-стасью Филипповну, - и так ей, суке, и надо!» И то, что Тать-яна вышла замуж за нелюбимого парня, а за любимого не вышла, так это тоже так ей и надо, пускай терпит. И княжна Мэри пусть терпит. И вообще пусть все терпят.


— Дело ведь не только в мужчинах. Вы заметили, что всё это книги с плохим концом? Литература почти откры-тым текстом говорит нам: мир несправедлив. Смирись, гордый человек, с тем, что тебя унизят, убьют и уж во вся-ком случае счастья не будет. Будь готов к тому, говорит русская литература, что у тебя в жизни ничего не получится.
— Плохие концы у русской литературы, да. Это от пре-зрения к нормативной мещанской правде. В России всегда были с ней огромные проблемы. Западного обывателя не надо было гнать на баррикады, потому что он понимал, что без свободы слова и прав человека у него счастливой ту-пой обывательской жизни не будет. А он ее хотел. От этого все буржуазные революции девятнадцатого века. Стричь купоны без того, чтобы пойти на баррикады, не получится. Во Франции, Англии, Америке это понимали все. А в России не понимали. С самосознанием среднего класса у нас все-гда было очень слабо. Отсюда, кстати, и отсутствие в Рос-сии классического европейского семейного романа, где ге-рои всю неделю зарабатывают деньги, а по выходным ис-правно ходят на бега и в публичный дом. Нет, это не для России. В России от такого чтения просто заснут от скуки. Русская классика — это книги, полные насилия и безумия. А потом начался кондовый советский гуманизм, плоды кото-рого мы с вами до сих пор пожинаем. Я про майора Евсю-кова, наверно, забыл бы на следующий день, если б не ус-лышал по телевизору его фразу: «Жизнь надо прожить так, чтобы не пришлось жить ее снова!» Вот как отозвался Ост-ровский в двадцать первом веке! Все-таки литературные догмы очень живучи. Почему огромное количество людей не осознает, что другому может быть больно, что в нем то-же течет кровь? Потому что прочитали много героических советских книг, где всерьез никому не больно. А потом все это перетекло в кинобоевики девяностых, где герои мочат друг друга со страшной силой, но при этом все кончается хорошо. А потом в компьютерные игры двухтысячных, где у каждого игрока много жизней и можно легко умереть или убить, ничего страшного. И так далее. Проблема, на мой взгляд, не в жестокости, а в лживости, в несерьезности. Ес-ли зло так несерьезно выглядит на экране и в книжке, то нет причин серьезно относиться к нему и в жизни.
— А серьезно — это как? По-моему, серьезнее, чем от-несся майор Евсюков, уже некуда.
— Я понимаю, что сейчас всех собак вешают на мили-цию. Но ведь, если быть честными, за последние 30-40 лет правоохранительные органы почти не изменились. Беспре-дел был всегда. Удивительнее всего не беспредел, а то, что мы к нему никак не привыкнем. Понятно же, что в милицию идут люди с огромными комплексами. Нормальный парень туда не пойдет. Хотя бы потому, что близко оружие. Демо-кратически настроенному мужчине не нужна иллюзия вла-сти, не нужно оружие. Ему и так хорошо. А в милиции все с самого начала настроено на насилие. Да и не только в ми-лиции, к сожалению. Но важно, как канализировать это на-силие, важно другое - против кого направлено. Оно направ-лено не на начальство, а на людей, которые находятся с тобой рядом. Потому что до начальства не дотянуться. Не-даром ведь Евсюков, стреляя по людям, грозил начальст-ву, что «наделает ему висяков». Тоже форма протеста. Ди-кая, страшная, нелогичная. К этому добавляется еще очень сильный комплекс неполноценности. Мы - русские, мы – великий народ, но с нами никто не хочет считаться. Нам не-кому показывать, что мы - русские. А кому и где показы-вать? На мировых экранах русских фильмов нет, олимпиа-ду не выигрываем, до интеграции в Европу вообще как до неба. Вот и приходится отыгрываться друг на друге. Кстати, тот же механизм срабатывает и при сексуальном насилии. Очень хочется, например, Клавдию Шиффер, но до нее не дотянешься, а в реальности страдает какая-нибудь несча-стная девушка.
— У Довлатова один герой говорит о своей любовнице: «В ее лице я уестествил проклятый советский режим!».
— Да, примерно так. Классическая сублимация, как ее описывал Фрейд. Я застал времена в конце семидесятых годов, когда каждый второй после кружки пива в кабаке на-чинал рассказывать, как он занимался сексом с Аллой Пу-гачевой. Ну если не с Пугачевой, то с Людмилой Сенчиной. Если не с Сенчиной, то с Ноной Мордюковой. Да, конечно, от этого и происходит сексуальное насилие, что у мужчины в голове есть некий недостижимый образ. А достижимый образ такой, что хочется его чем-нибудь ударить по голове. Я расскажу про себя. У меня было два романа с известными девушками. После этого я любых известных девушек обхо-жу стороной за много километров. И если я чувствую, что во мне просыпается сексуальный интерес к какой-нибудь известной девушке, я его тут же в себе душу. Секс со звез-дами — это ужас, мрак! На тебя вываливается весь этот мир, полный дерьма, отношений с другими звездами, бути-ков… Мир окончательных банальностей и условностей. Это невыносимо. Шаламов писал, что лагерный опыт бесполе-зен для человека. Точно так же бесполезен и секс со звез-дами. Но есть, конечно, и чувство удовлетворения. Ведь не кого-нибудь она выбрала, а тебя. Повысила твою само-оценку, твое значение. А с высокой самооценкой маньяками не становятся.
— То есть всему виной разрыв между мечтой и дейст-вительностью? Каждому по звезде, и Россия разом изба-виться от сексуальных маньяков…
— Не все так просто. Разрыв, о котором вы говорите, заложен очень глубоко, он начинается с русского языка. Язык работает против нас. В нем напрочь отсутствует ли-рический дискурс телесного полового низа. Ну что это та-кое: пенис, влагалище, сосок… Вот и объясняйся после это-го в любви. И это тоже убивает понимание живого тела че-ловека. Все, что не названо, переходит в сферу запретного, криминального. А отсюда уже два шага до насилия.
— Вы предлагаете легализовать мат?
— Мат давно уже легализован де-факто. Мату вообще памятник ставить надо. Если бы не он, девочки не знали бы, как это называется у мальчиков, а мальчики как у дево-чек. Не говорить же «вагина»… Оформить легализацию ма-та – не проблема, не в этом дело. Может быть, это будет че-рез сто лет, а может, никогда не будет. Но это ничего не из-менит. Я говорю о другом. О грандиозном проекте социаль-ной психотерапии. О том, что общество должно выносить на поверхность свои страхи. Страх изнасилования, страх сексуальной неудачи, страх одиночества. Замалчивание страхов и есть та почва, на которой люди сходят с ума. Есть, например, страх, о котором мы все прекрасно знаем, но молчим — страх власти. Представление о том, что она дарована свыше, что власть всегда сильнее. И что ни де-лай, всегда будет так. Мы зайцы, они львы. Я убежден, что изменить это представление могут не правозащитники и ( оппозиционеры ), а психологи. Когда мы увидим, что люди перестали бояться власти и пошли на выборы, мы скажем: спасибо, психологи.
Что еще? Страх первого сексуального опыта. А вдруг у нее все не так, а вдруг у меня не то, а у нее оттуда вылезет дракон и меня съест. На самом деле все это похоже — страх сексуальной неудачи и страх выборов. И то, и другое резю-мируется так: все равно ничего не выйдет. Поэтому я лучше не буду ничего делать. А следующий этап: поскольку все равно ничего не получится, то мне уже и все равно с кем. Если уж не по любви…
— Если не по любви, то от страха. И это, кстати, свой-ственно не только России. Известно, что в ночь после взрыва WTC 11 сентября 2001 года полмира занималось любовью от страха. Снимали стресс.
— У меня было такое же ощущение после того, как про-чел в начале восьмидесятых годов «Архипелаг ГУЛАГ». Ка-кое счастье, что можно спокойно пройтись по улице, вы-пить кружку пива! Это нормально. А секс… Не уверен я, что это способ снятия стресса. В России секс не работает как антистрессовый препарат. Он сам по себе стресс. А вот на-силие – да, работает.
— Вы так увлекательно рассказывайте о страхах. Это все теоретически или, так сказать, на собственном опыте?
— У меня был страх насилия лет пятнадцать тому на-зад. Начался ни с того, ни с сего. Взрослый парень, уже из-вестный писатель, я вдруг стал патологически бояться ми-лиции. Патологически! Но я вышел из этого сам. Как-то крепко выпил и попал в милицию. Ничего страшного не произошло. Посидел там минут пятнадцать-двадцать. Мне сказали: «Ну что вы, как вам не стыдно!». И на этом все кончилось. С тех пор не боюсь.
Мы забыли еще один страх. Страх международного ин-тегрирования. Мы чудовищно не интегрированы в осталь-ной мир. Все наши поездки на Запад напоминают первые ласкания, поцелуйчики. А секса нет. И я сам когда езжу туда, вижу цивилизацию, совершенно непохожую на нашу — как мальчики не похожи на девочек. Сколько ни езди, наш че-ловек понимает: это все баловство, мы-то знаем, что долж-но быть так, как у нас. Срабатывает имперское мышление: да мало ли, кто вы там на Западе все такие?! Мы еще должны к вам приспосабливаться! Это вы давайте к нам приспосабливайтесь! Русская литература тут тоже сделала свое дело, сразу вспоминаешь классическое: «А полюбите-ка нас черненькими!» И это тоже никуда не делось. Все эти идиотские слоганы уже в крови, как нам показал майор Ев-сюков.
— Есть такая поговорка, очень модная в России, – «клин клином». В случае с убийцами это означает: насили-ем на насилие. Наверное, поэтому, когда речь заходит о маньяках, большинство наших сограждан реагирует одно-значно: «Убить гада!» Вам, вероятно, не раз говорили о ва-шем герое: их стрелять надо, а не романы о них писать.
— Говорили, конечно… Это вне моего понимания. Я живу в стране, у которой очень тяжелый социальный опыт. Здесь столько народу полегло не за хрен собачий, что сами слова «смертная казнь» отвратительны. Хотя я понимаю, что, может быть, он, маньяк этот, десять раз заслуживает быть казненным. Я не испытываю к нему никакой жалости, но все-таки у меня дедушка расстрелян при Сталине, и лю-бое насилие со стороны государства вызывает отторжение. Право на убийство возможно только там, где у государства чистые руки, а они, мягко говоря, не чисты. И получится, что один убийца наказывает другого.
— Недавно министр Нургалиев заявил, что граждане имеют право на самооборону от такой милиции, которая творит беспредел. По-моему, это людей скорее напугало, а не воодушевило. Милиция опасна, но сами мы опасней лю-бой милиции.
— Да, мы уверены, что корректировка насилия приво-дит к еще большему насилию. Все девяностые были напол-нены страхом. Как это можно: идти на выборы и самим все решать? А начальство, что, будет стоять и смотреть, как его выбирают? Есть четкая уверенность, подкрепленная веко-вым опытом, что любая власть, даже своя собственная, сделает все, чтоб тебе было плохо. В оправдание этих страхов придумана лукавая народная мудрость: «Лучшее - враг хорошего». А кончается тем, что «с нами по другому нельзя». И это тоже источник насилия. В этой цепи соци-ально-политических страхов один переходит в другой. Все равно нас прессанут. Значит, надо скорее чем-нибудь про-виниться перед властью, что-нибудь страшное сотворить, чтоб нас было за что наказывать. Таким, как мы, свободу давать нельзя. Так скорей уж посадите, чтоб обезопасить нас от самих себя. Это в воздухе разлито. Когда видишь, как какой-нибудь преуспевающий богатый хрен на ровном мес-те не уступает дорогу запорожцу, да еще открывает огонь по нему, и в результате сам себе портит всю жизнь… Пони-маешь, что ни деньги, ни власть, ничего не спасает от самих себя. Только скорее бы отсюда туда. В пожизненное заклю-чение. Туда, где предел. Туда, где остановилось время. Что ни делай, все кончится там. Жизнь есть пожизненное за-ключение. А что, разве вся русская литература о другом? Она всегда воспринимала жизнь как тюрьму.
— И что со всем этим делать?
— Не знаю. Для начала признать и описать. Без соплей, без ложного гуманизма. Это уже будет очень неплохо.

Беседовал Ян Шенкман